Max
На фоне однотонной стены в ярком свете софитов на небольшом возвышении за столом, покрытым черной скатертью, сидят трое в черном. Перед ними – сшитые листы текста с карандашными пометками. Буквально на расстоянии вытянутой руки, в полумраке, – ряды зрителей. В историческом парке «Россия – Моя история» Сургутский музыкально-драматический театр показал читку пьесы Марии Зелинской «Фобия» – историю о страхе, который взрослые привыкли заглушать таблетками и словами «тебе показалось».
При этом «Фобия», подчеркивает режиссер Татьяна Балабанова, – не хоррор и не страшилка. Это камерная история о сомнениях и попытке разобраться в себе. А еще – о праве человека быть услышанным.
Почти спектакль
Формально это читка: артисты держат листы, текст не выучен наизусть, декораций нет. Но уже через несколько минут становится ясно: перед зрителями отнюдь не ознакомительное чтение произведения современного драматурга, а плотная, эмоционально заряженная работа, построенная вокруг одной героини, – почти моноспектакль. Сама Татьяна Балабанова называет ее «большим театральным этюдом».
– Для актера играть в спектакле, когда текст выучен наизусть и «живет в ногах», гораздо легче: ты полностью свободен, ты видишь партнера и глаза зрителей, а не привязан к страницам текста, как это можно увидеть в читке, – объясняет Татьяна Балабанова. – Но и читки для нас – это зона творческой свободы, где гораздо меньше груза ответственности. Это площадка для безопасного эксперимента, проба новых возможностей здесь и сейчас. Мы не просто транслируем текст с листа и читаем с выражением и интонируем – мы проживаем персонажей в режиме реального времени, оставляя себе право на живую импровизацию.
В оригинале «Фобия» – монопьеса. В сургутской версии текст разделили на три голоса. Антон Талаев отвечает за атмосферу и мужские голоса, Елена Данилова – за женские. Центральную линию держит сама режиссер.
На столе перед Татьяной Балабановой – рабочий экземпляр пьесы: страницы, исписанные карандашом от руки. Это личные пометки, написанные, по ее словам, как «курица лапой» – постороннему не разобраться. Но именно их можно назвать своеобразным путеводителем по «Фобии».
– Очень важно, чтобы «поезд повествования ехал по рельсам» и не сошел с них. Для этого и необходима внутренняя стабильность, которую дают пометки на полях, – объясняет она. – Поскольку героиня постоянно возвращается в детство, ее подача кардинально меняется. Здесь применяются сложные речевые техники: диапазон речи раскачивается до максимума – от тихого, напуганного детского шепота до резкого, взрослого голоса Жени, которая дерзко возражает мужу: «Я в той квартире жить не буду! Не буду и все!». Эти эмоциональные качели, выстроенные на речевом контрасте, как раз и обладают мощнейшей силой воздействия на зрителя – они мгновенно подключают зал, захватывают внимание и не дают отвлечься ни на секунду.
Со стороны может показаться: если артисты читают с листа, зачем читке режиссер? Но в данном случае работа заключается не в расстановке мизансцен и указаниях, куда повернуть голову. Режиссер выполняет объединяющую функцию, а репетиции нередко начинаются с личных историй.
– Когда мы начинали репетировать, вспомнили много из нашего детства, наши личные страхи, обиды, непонимание окружающих, – говорит Татьяна Балабанова.
По ее словам, такие разговоры помогают почувствовать внутреннюю сопричастность с персонажем и найти логику его поступков.
– Наша задача – не показать мать Жени просто злой, а дать зрителям возможность понять ее, – объясняет режиссер. – Она связана по рукам и ногам: развод, полное отсутствие денег, а испуганный ребенок не отпускает на работу. Актрисе необходимо произнести всего одну фразу – очень жестко, но так, чтобы зал мгновенно считал ее безысходность и боль. Это попытка понять, как крайняя перегрузка превращается в отчуждение.
Жизнь за тонкой стеной
Сургутский контекст добавляет истории плотности. Панельные многоэтажки, долгая осень, мороз надолго запирают людей в квартирах. За стеной сверлят, плачут дети, и естественная реакция – прибавить звук телевизора, чтобы не слышать чужую жизнь. Для горожан пьеса несет психоэмоциональную разгрузку, особенно в период сезонной хандры.
В этой камерной истории «четвертая стена» убрана полностью. Артистам в читке важно видеть глаза зрителей, их реакцию.
– Влияет ли то, что я вижу в глазах зрителей, на происходящее на сцене? Конечно, – говорит Татьяна Балабанова. – Дело ведь не в том, чтобы просто менять интонации: они вторичны, они сами выстроятся, если поймана внутренняя суть и характер. Главное – живой контакт. В процессе читки я глазами обращалась то к одной, то к другой зрительнице. А потом подключились мужчины: на фразе «Меня слышно?» они начали вслух отвечать: «Да-да, все хорошо». Произошел сброс лишнего напряжения, все сгладилось. Но нужно четко чувствовать моменты: где этот контакт необходим, а где лучше держать дистанцию и вести действие вперед.
Ближе к финалу многие в зале почти не сдерживали слез: в сценах они узнавали эпизоды собственной жизни. Одна из зрительниц – клинический психолог – позднее подтвердила: содержание пьесы вполне достоверно. Проблемы взрослых действительно чаще всего уходят корнями в детство.
Пьеса «Фобия» – далеко не единственная читка Сургутского музыкально-драматического театра. До конца нынешнего года зрителей ждет целая серия подобных встреч: «Оскар и Розовая Дама» по Эрику-Эмманюэлю Шмитту, притча «Старик и море» по Хемингуэю, премьера Светланы Сологуб «Йо-йо» и декабрьская «Я – кулак, я – А-н-н-а» Марты Райцес. А у Татьяны Балабановой зреет еще один личный замысел – сделать читку рассказа «Фро» Андрея Платонова с полным авторским текстом.
– Мы уже разок собирались, – делится планами Татьяна. – Но там побольше актеров и встречаться сложнее, у всех большая занятость. Мне кажется, читка позволяет быстрее воплотить желаемое произведение и прикоснуться к нему. Да, это не называется спектаклем, но живешь в этой читке по правилам полноценного спектакля.
Показ «Фобии» длился 66 минут. Этот час не дал инструкций, как жить с тревожностью или помириться с родителями. Но он заставил после возвращения домой замереть в прихожей и задуматься: когда чей-то страх рядом в очередной раз покажется преувеличением или чушью – хватит ли у меня смелости услышать настоящий ответ и душевной чуткости, чтобы в него поверить?
