Max
Зоя Андреевна Каракозова (в девичестве Полякова) после ссылки много лет жила и работала учителем в Волгограде. Всю свою жизнь она скрывала от всех, что ее семья была репрессирована. Даже своему мужу она рассказала это лишь перед его смертью в 1985 году. Но она все помнила, каждую мелочь, каждую деталь той непростой жизни, которую ей уготовила судьба. О том, как она жила в ссылке на Севере, она описала во всех подробностях своей племяннице Алле Борисовой. Чтобы знали и помнили о мрачных страницах нашей истории.
Еще дальше на север
В поселке построили школу, дети спецпереселенцев стали учиться. Было принято постановление о сплошной ликвидации неграмотности, и учеников посылали учить поселенцев читать и писать. Кроме того, детей заставляли искать и снимать в бараках иконы. Непослушных сначала вызывали к коменданту – низшая ступень начальства, а затем и «в органы», с которыми шутки были плохи. В 1932 году в спецпоселке появились более грамотные учителя – подвижники.
Наступил 1933 голодный год. Поселение Черный Мыс все более разрасталось, все время поступали новые ссыльные. Бараки стояли уже в четыре ряда, занимая огромную территорию. Постепенно часть ссыльных отправляли в разные точки Обской губы.
Отбирали для работы по вылову рыбы наиболее крепких по здоровью ребят и мужчин. Вызывали всех спецпереселенцев по очереди. Василия Ивановича с семьей перевели в Шугу, а затем в Новый порт на Обской губе, что почти на берегу Карского моря. Через год он и умер от болезней, оставив жену и дочь с полугодовалым ребенком.
В июне 1933 года, когда сошел лед, Андрея Ивановича с семьей посадили на баржу и буксиром привезли в один из поселков на речке Шуга, впадающей в Обскую губу со стороны Ямальского полуострова. В поселке стояло три чума и сарай, поэтому жили прямо на шаланде в большой длинной каюте, где находилось более 30 коек. Главу семьи с сыном Сергеем поставили на приемку рыбы. Катер возил их судно по разным рыбацким бригадам, где они загружали выловленную в Обской губе рыбу и доставляли к шаланде.
Некуда бежать
Шаланда представляла собой рыбообрабатывающий комбинат. Женщины разделывали рыбу. Работали и девочки с 12-летнего возраста – по трафарету краской подписывали бочки. Мужчины солили рыбу, плотно упаковывали ее в бочки, которые герметично закрывали и спускали в трюмы. Велся строгий учет и нумерация всей продукции. Очень строго следили, чтоб не пропала ни одна рыбина.
Брат Зои Андреевны, Михаил, как самый грамотный, был назначен выдавать «талоны» на обед, без них не кормили. Обед состоял из похлебки из третьесортной рыбы, которая не шла на обработку. Завтрака и ужина не было – питались кто как мог.
– Мама устроилась вытапливать рыбий жир. На берегу стояли котлы, и в них из рыбьих внутренностей вытапливался жир. Затем он тщательно процеживался, заливался в бутыли и применялся в медицине. Единственное, что разрешалось использовать ссыльным, – отходы после вытапливания жира. Мама пекла пироги из этих отходов. Сначала мы ели с охотой, но потом организм не стал их принимать, было противно, – рассказывала Зоя Андреевна.
На берег привозили новых ссыльных. Бывало так, что от голода они еле выбирались из шаланды. Некоторые без помощи не могли идти. Много ссыльных умирали в дороге. В одной семье из пяти человек до Шуги добрался лишь один дедушка, да и тот вскоре умер. Мама Зои выходила им навстречу и давала рыбные отходы, они с жадностью все съедали.
Спустя время несколько семей, включая Поляковых, посадили на баржу и отправили, как говорили, на постоянное место жительства в поселок Аксарка, что восточнее Салехарда километров на 80 по течению Оби. Там переселенцев ждал недостроенный барак с длинными рядами нар. Наступала зима, и барак был весь промерзший, с окон свисали сосульки льда. В нем разместили шесть семей. На одной стороне барака была русская печка, для обогрева других выдавали «буржуйки».
Вокруг была тундра, леса не было. Для топки буржуйки искали и использовали любой прутик, любую щепочку. Местами были кустарники, их срезали и тоже использовали как топливо.
Периодически устраивали проверки. Строили всех, выкрикивали фамилию и давали расписаться в том, что ты на месте, то есть не сбежал. Хотя за все время ссылки не было ни одного побега – бежать было некуда.
На большом белом теплоходе…
В Аксарке старший брат Сергей поступил учиться в техникум при рыбоконсервном комбинате, принадлежащем раньше какому-то купцу. Но вскоре комбинат перевели в Салехард. Река Шайтанка отделяла комбинат с массой бараков для ссыльных от города.
В 1933 году начался еще и страшный брюшной тиф, объявили строгий карантин, люди массово умирали. Не стало и мамы Зои Андреевны, в день ее похорон девочке исполнилось девять лет.
Отец с бригадой неводом ловил рыбу: тащил на себе так называемую мотню, находясь иногда по пояс в ледяной воде. Это в конечном итоге и вызвало у Андрея Ивановича гангрену ног.
– Я иногда стояла недалеко от рыбаков и смотрела, как они ловят рыбу. Бывало, что, когда отвернется начальство, кто-нибудь бросал мне рыбину. Подняв, я быстро прятала ее под одежду и кругами, чтобы никто не видел, уходила домой. Выживали кто как умел. Ведь даже удочкой рыбу не разрешалось ловить, хотя жили на широченной Оби, где было полно всякой пресноводной рыбы, – вспоминала героиня.
Отцу становилось все хуже, его перевели на более легкую работу. Брат Михаил работал матросом по приемке рыбы вместе с Сергеем, который окончил в Салехарде училище при рыбокомбинате и был уже специалистом. Зоя осталась одна с отцом. В 1938 году она поступила в педагогический техникум в Салехарде, а старший брат Сергей женился и приехал к отцу, который уже был совсем плох.
– Перед смертью отец говорил нам: «Дети, вы обязательно отсюда уедете. Вас освободят, и вы поплывете на большом белом пароходе первым классом. Не сбылось: Мишу забрали на войну, я из ссылки сбежала, а Сергея на долгие годы задержали на заполярном Севере, – рассказывала Зоя Андреевна. – Умер отец в январе 1940 года. Похоронили рядом с мамой. Сейчас на месте кладбища в Аксарке, на костях погибших ссыльных, построен новый микрорайон. Не осталось ни памятника, ни одной таблички, ни одной записи о том, кто здесь был похоронен.
